Опубликовано: 07 мая 2013 07:56

СНЕГ VII (нуар-новелла)

Комната в глазах Мариш качнулась. Это было невозможно. Невозможно и жутко. Мерцающий фонарь чертил желтыми бликами по стенам комнаты. Девушка двинулась, сама того не сознавая, к окну, опасливо обходя собственную кровать и держа фонарь на уровне груди как некий призрачный щит. Крикнуть кого-то на помощь почему-то казалось невозможным и еще более опасным, чем расхаживать по полутемной ледяной комнате с фонарем в руке.

Следов на полу не было видно и от этого стало чуть легче. Значит, если подойти и тихо закрыть окно, это останется там, вне дома. Но что это могло быть, сейчас не хотелось думать.

Мариш медленно подошла к подоконнику, не замечая, что идет в снегу почти по колено. Он весь был засыпан снегом, который, чтобы закрыть окно, нужно было счистить. Фонарь осветил вход в нору. Она казалась почти идеально круглой, такое не могло прорыть живое существо. «Наверное, это какой-нибудь из экспериментов мальчишек, пытавшихся прорыть ход наружу. А я как полная дура трясусь тут посреди сугроба, ожидая, что на меня нападет какой-нибудь марсианский снежный червяк размером с корову».

Она поставила фонарь на угол выступающего подоконника, по-деловому засучила рукава куртки, затем подумала и наоборот натянула их до кончиков пальцев, а потом двумя размашистыми движениями смела снег с подоконника, думая о способах предстоящей мести братьям. Мариш подняла фонарь и уже почти закрыла окно, когда из снежной норы вырвалось облачко пара.

 

***

День двадцать седьмой. Снег побеждает. Обитаема только гостиная, но и ее сложно обогреть остатками угля. Все стены и потолок комнаты обиты матрацами и одеялами. Двери – два подвешенных стоймя плотно прижатых друг к другу спортивных мата, между которыми нужно протискиваться, чтобы войти или выйти. Из продуктов остаются только полусырые наскоро приготовленные овощи, не приносящие в тело тепла, немного муки и последние клочки копченого мяса. Все это сваливается в котел над очагом и скорее томится в кипятке, чем варится, заменяя одновременно первое, второе и чай. Пол одной из комнат выпилен в двух местах до фундамента, сама она перегорожена фанерой и превращена в туалет. Проход на второй этаж забит досками. Царствуют тишина, холод и тьма.

Мариш и Ольга, стянув с себя тяжелые куртки и рукавицы, устроились за пианино играть в четыре руки. Эта идея почему-то пришла им впервые за все дни, прошедшие с того утра. Сначала – ощущение необычного незначительного приключения, чего-то вроде незапланированного путешествия, добавки к рождественским играм. Потом – досада на необходимость сидеть взаперти, в полутьме, экономить уголь, горячую воду. Позже – закрадывающийся в сердце страх уже не вырваться из всего этого, тьма наяву, сменяемая тьмой во сне, сутки, смешанные в один неразличимый поток. Понимание того, что весь город сейчас – так, и что помочь, наверное, просто некому. Следить за временем практически перестали, механически подводя напольные часы в гостиной и переставляя календарь, но не отдавая отчета увиденному. Заботы каждого дня становились все проще и не шли далее сна, принятия супа-чая и поддержания тлеющего очага.

После того, что нашла Мариш в своей спальне… Того же, что обнаружили через два дня в комнате пропавшего деда Жозефа, – сознание поглотил ужас. Регулярно начали пропадать различные вещи, никакой логики в наборе которых понять не удалось.

Все окна забили досками и кусками мебели. В снежный тоннель, ведущий от дома к середине улицы, раньше регулярно проверяемый, перестали ходить, а позже с трудом обрушили в самом начале, забаррикадировав, как могли, широкие во всю стену окна террасы.

Все это деталь за деталью отрывало от собственного мира, занимало каждого до краев. И только сегодня что-то изменилось, переключилось извне вовнутрь – сначала у девушек, а с этой запинающейся под замерзшими пальцами музыкой, у всех в доме.

Комната наполнилась лесенками пианинных звуков, глухо ударявшихся в развешанное по стенам тяжелое тряпье, и просачивающихся с запозданием дальше в холодный воздух как затянувшийся дождь сквозь пальто. Михаил, услышав их, замер в подвале. На глаза начали невольно наворачиваться слезы. «Если все это кончится так для всех нас, для меня и Марии, для детей, – думал он. –  Господи, это же нелепо, это просто безумие, какой-то горький курьез истории.»

В темном подвале с ясностью начали вставать образы сначала его с Марией молодости, рождения детей и переезда в этот просторный дом, всей испытанной с ней и с другими женщинами любви, надежд и планов. Разочарования и потери, так угнетавшие когда-то, теперь казались бесценным даром, возможностью что-то чувствовать и, следовательно, жить. Потом Михаила охватили образы собственного детства и сразу – близкое к небытию ощущение покоя. Он, так и не выпуская из рук наполовину заполненный картофелем мешок, впал в состояние оцепенения, полусна-полубодрстовования, когда картинки встают перед глазами с необыкновенной ясностью, неотличимые от того, что видит глаз.

Из этого состояния Михаила вырвал глухой удар, который скорее не был услышан, а прочувствован через тяжесть собственного тела. Все предметы, включая воздух, вдруг одновременно сдвинули, и тут же поставили на место. Перед глазами заплясали разноцветные круги, и несколько секунд виден был только их концентрический танец.

культура искусство литература проза новелла Оак Баррель
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА